Корней Чуковский

"Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит..." На затейливых сказках доброго сказочника Корнея Ивановича Чуковского были воспитаны уже много поколений детей, их герои живут в бесчисленных переизданиях с красочными иллюстрациями, в мультфильмах, спектаклях и цирковых представлениях. Человек, чья фантазия создала этот волшебный мир для детей - годы собственного детства и юности провел в Одессе.

Одесское детство сказочника

Он появился на свет 31 марта 1882 года в Санкт-Петербурге под именем Николая Корнейчукова. Мать, простая крестьянка из Полтавской губернии, работала горничной в петербургской семье, где и познакомилась с его отцом, Эммануилом Левенсоном, тогда студентом. Но он бросил ее с двумя детьми, уехал и женился на другой; по документам Коля с сестрой Машей значились незаконнорожденными. От этого будущий писатель очень страдал, переживал унизительные насмешки; как позже написал в автобиографии: "Я начал догадываться, что мы хуже других, что в нашей жизни есть что-то стыдное". В 1885 году они перебираются в Одессу, несколько раз переезжают с места на место; среди их одесских адресов: небольшой флигель на Новорыбной, 6 (Пантелеймоновской); затем были Канатный переулок и улица Базарная. Кстати, мемориальная доска в честь Чуковского установлена почему-то по другому адресу, Пантелеймоновская 14, что не соответствует указанному в дневниках и автобиографии.

Мать тяжело работала прачкой, швеей, чтобы обеспечить детей, но жили очень бедно, в небольшой комнатке во флигеле. Грубые соседи не здоровались с незамужней матерью-одиночкой. Район возле Куликового поля и Привоза, рабочий, шумный, грязный, с мастерскими и трактирами - совсем не та блестящая Одесса Дерибасовской и Николаевского бульвара, где гуляла франтоватая публика.

Так вспоминал писатель двор своего детства:
"...Двор - очень длинный и узкий, сверху донизу набитый жильцами. Таких дворов немало в нашем городе. Все их жильцы копошатся не в комнатах, а тут же во дворе, у своих керосинок, корыт и кастрюль: тут они жарят скумбрию на подсолнечном масле, тут же, не отходя от порога, выливают грязные помои; тут же ссорятся, ругаются, мирятся - и непрерывно весь день с утра до вечера кричат на бесчисленных своих малышей, которые тоже кричат, словно дикие. Когда, бывало, ни войдёшь в этот двор, кажется, что там произошла катастрофа - обрушился дом, или кого-нибудь режут, - между тем это обыкновеннейший двор, до краёв заселённый южанами, которые просто не способны молчать"

В конце двора, у забора стояли "колымажки", огромные полукруглые ящики для вывозки мусора; забравшись туда, мальчик с необыкновенно развитой фантазией, придумывал какие-то сказки, истории, нашептывал стишки. Об увлекательных путешествиях, приключениях, акулах и людоедах. О важном герцоге, который жил рядом на пустыре - индюке по имени де-Бранделюк: "Господин де-Бранделюк - Замечательный индюк. Как я рад, что я знаком С этим важным индюком!". Из этого и других стишков одесского мальчугана, спустя много лет, сформируется неповторимое явление детской литературы - Чуковский.

"Ему был свойственен особый тип озорства..."

Шестилетнего Колю отдали в детский сад - известное заведение мадам Бухтеевой, которое находилось на Еврейской, 22. "Там было еще 10-15 детей, не больше. Мы маршировали под музыку, рисовали картинки. Самым старшим среди нас был кучерявый, с негритянскими губами мальчишка, которого звали Володя Жаботинский. Вот когда я познакомился с будущим национальным героем Израиля" Володя, Владимир (Зеев) Жаботинский, будущий поэт, публицист, политик, один из создателей государства Израиль, сыграет важную роль в судьбе Чуковского. Вместе они учились и в гимназии, откуда Колю в итоге исключили (Вторая прогимназия, затем преобразованная в Пятую, на Новорыбной/Пантелеймоновской, там же несколькими годами позже учились Катаев и Илья Ильф).

Как и все одесские гимназисты того времени, Корнейчуков с товарищами увлекались чехардой, подражали спортивным подвигам Уточкина, писали стихи. Коля не любил строгие порядки учебного заведения, которые частенько нарушал.
"Я казенничал. То есть надевал ранец и вместо того, чтобы идти в гимназию, шел в Александровский парк. Помню один день - туман, должно быть, октябрь. В парке была большая яма, на дне которой туман был еще гуще. Я сижу в этой яме и читаю Овидия, и ритм Овидия волнует меня до слез"

По одной из версий - исключили непоседливого и слишком живо мыслящего Корнейчукова за выпуск в гимназии "оппозиционного" рукописного журнала. На пару с Жаботинским, двое начинающих литераторов посмели издеваться в журнале над самим директором Юнгмейстером. Это стало последней каплей для гимназического начальства, которые в первую очередь заботились о дисциплине.

"На редкость способный и развитой для своих лет юноша доставлял, однако, своим наставникам и особенно директору много хлопот и огорчений, за что они его дружно терпеть не могли. Он не укладывался в рамки обычного понятия "ученик". Даже внешне. Чрезмерно вымахнул он в высоту, да еще и волосы, хотя ты их и стриги, никак не улягутся, а торчат. На узком бледном лице выделяется большой длинный нос, и кажется, будто Корнейчуков всегда к чему-то принюхивается. Ему был свойственен особый тип озорства: тихого, артистического; никаких типично школьных шалостей за ним не числилось, но он отличался способностью организовывать такие выходки, которые в голову не пришли бы обыкновенным шалунам. Его считали отъявленным лодырем, а он в то же время был одним из самых начитанных учеников гимназии"

Впрочем, по другой версии, Коля стал жертвой "циркуляра о кухаркиных детях", согласно которому не следовало давать образования детям низших сословий. Таким образом консервативные ретрограды, близкие к царю, пытались остудить революционный настрой общества, который подогревали студенты и гимназисты.


Error
Javascript not activated

Панорама: Парк Шевченко

где Коля Корнейчуков казенничал


Error
Javascript not activated

Панорама: Одесский двор

"таких дворов немало в нашем городе..."

Исключенный из гимназии, Коля Корнейчуков зарабатывал, где мог: помогал рыбакам чинить сети, расклеивал афиши на перекрестках, чистил одесские крыши от ржавчины и старой краски, работая шпательщиком. Ему нравилось смотреть на Одессу сверху, наблюдать движение улиц с раскаленных крыш. В то же время Коля много читал, по собственному признанию - все подряд. Как-то купил на одесской толкучке самоучитель английского языка Олендорфа и приступил к изучению - и вскоре знал в оригинале стихи Эдгара По и Уолтера Уитмена. Он убегал к морю на волнорез и увлеченно декламировал Уитмена под шум прибоя; наблюдающие со стороны вполне могли принять паренька за городского сумасшедшего. Как оказалось позднее, с самоучителем вышел конфуз - там были вырваны страницы, рассказывающие о произношении; поэтому, когда годы спустя он в первый раз попадет в Англию, понимать его будут с трудом.

Высокий "гандыбатый" (сутулый) одесский босяк, чумазый разнорабочий зачитывался приключенческими романами Майн Рида, Дюма, Стивенсона, Вальтера Скотта. Затем взялся за литературу посерьезнее - за Шопенгауэра, Ницше, Спенсера, Энгельса. По собственным воспоминаниям, создал на основе всех этих авторов собственную философскую систему, которую, однако, "никто не хотел слушать, кроме пьяного дворника Савелия, у которого я жил, и одной девушки, на которой я впоследствии женился"

Однако эту философию с интересом выслушал его друг по гимназии, Володя Жаботинский, который в то время уже печатал свои фельетоны в газете "Одесские новости" и был известен под псевдонимом Altalena. Скоро его будут называть в городе "Золотым пером". Отведя Корнейчукова к главному редактору, Израилю Моисеевичу Хейфецу, Жаботинский убедил взять друга в газету. Тогда же начинающий журналист и публицист придумал себе новое имя; вместо Николая Корней-чукова - появился Корней Чуковский. Это было в 1901 году. За первую публикацию Чуковский получил целых 7 рублей, на которые наконец-то смог купить новые штаны на одесской толкучке.

Молодые журналисты, работавшие в "Одесских новостях", Жаботинский, Чуковский и Лазарь Кармен, пользовались огромной популярностью в городе. Славу и уважение приносило острое перо, из-под которого выходили фельетоны, безжалостно-насмешливые, и статьи, проникнутые сочувствием к бедам простых одесситов. Жаботинский так вспоминал об их "триумвирате":
"Когда мы входили с ними в кафе, соседи перешептывались друг с другом. Кармен подкручивал кончики своих желтых усов, Чуковский проливал свой стакан на землю, ибо его чрезмерная скромность не позволяла ему сохранять спокойствие духа, а я в знак равнодушия выпячивал нижнюю губу"

"Мы здесь бушевали когда-то любовью..."

К тем же счастливым годам в Одессе относится и первая (и единственная) любовь Чуковского. Девушку "со смелыми и живыми глазами", живущую по соседству, которой он читал свою философскую систему, звали Мария Гольдфельд. Ее большая семья, восемь братьев и сестер, проживала на Новорыбной, 2 (дом Тарнопольского). Вернувшись в Одессу через 30 лет, Чуковский, побывав у ее дома, напишет:
"Мы здесь бушевали когда-то любовью" "Я помню даже запах этой кофточки (и влюблен в него)... Вот наши свидания за вокзалом, у Куликова поля... Вот она на Ланжероне, мы идем с ней на рассвете домой"

Отец Марии, бухгалтер частной конторы, был против такого зятя, собирался выдать дочь за человека более состоятельного и более престижной профессии, нежели какой-то "литератор", да еще иноверец. Однако Маша сбежала к жениху и крестилась. Они обвенчались в Крестовоздвиженской церкви, что была на пересыпской Ярмарочной площади, 26 мая 1903 года. На свадьбе присутствовали все одесские журналисты, поручителем (свидетелем) со стороны жениха стал тот же Жаботинский.

Сразу же после свадьбы молодожены уехали в Англию - но не в свадебное путешествие, а на работу. Чуковского, как знающего английский, отправили туда корреспондентом от газеты, по рекомендации Жаботинского. Скоро их пути навсегда разошлись - Чуковский вернется в Россию, а Жаботинский, захваченный идеей сионизма и создания государства Израиль, покинет ее навсегда. Корней Иванович и через много лет будет тепло вспоминать о годах дружбы со своим одесским товарищем:
"От всей личности Владимира Евгеньевича шла какая-то духовная радиация. В нем было что-то от пушкинского Моцарта, да пожалуй, и от самого Пушкина. Он казался мне лучезарным, жизнерадостным, я гордился его дружбой…"

Вернувшись в Одессу, Чуковский угодил в вихрь революционных событий 1905 года. Во время восстания на броненосце "Потемкин", он наблюдал происходящее в городе и посетил мятежный корабль. По всей Одессе ходили слухи о перебитых офицерах и готовящейся бомбардировке города с броненосца, после которого останется "только пиль". Толпы народа шли на Новый мол, где в палатке лежало тело убитого матроса Вакуленчука, туда стекались и пересыпские рабочие с красными флажками, и зеваки-буржуи с бульвара. На "Потемкин" началось всеобщее паломничество; туда же в шлюпке с несколькими знакомыми отправился Чуковский. Так как думали, что на судне нехватка воды, купили бочку кваса (3 рубля дал Сергей Уточкин). Поговорив с матросами, взяли у них письма для родных и отправились обратно. Ночью в гавани начались пожары, грабежи и стрельба.

Чуковский всю ночь смотрел на пожар с крыши гостиницы "Лондонская". Увлеченный революционной горячкой, "заболевший "Потемкиным", он и сам начинает выпускать революционный журнал "Сигнал", с политической сатирой. Правда, успел издать всего 3 номера, пока не попал в тюрьму, обвиненный в "оскорблении царской семьи" и "потрясении основ". Чуковский был оправдан, но этот эпизод навсегда отбил у него желание лезть в политику.

Так закончился одесский период жизни Корнея Ивановича Чуковского. Дальше были Петербург, финская Куоккала, подмосковное Переделкино. Дружба с И.Репиным, А.Блоком, В.Маяковским, А.Ахматовой, М.Горьким, С.Маршаком, Б.Пастернаком. Слава литературного критика, переводчика, публициста. И, конечно, сказочника - создателя доктора Айболита, Мухи-Цокотухи, Бармалея, Мойдодыра. Но начиналось все в Одессе...

Leave a Reply

Оставьте первый комментарий!

Notify of
avatar
wpDiscuz